Наша группа в Facebook Наша группа в Одноклассниках Наша группа в ВКонтакте
Наш аккаунт в Twitter Наш аккаунт в Instagram Наш канал на  Youtube

 

 

Конкурс «Меняющийся музей в меняющемся мире» Виртуальный тур "ЕСЕНИНСКИЙ КРАЙ"
Торгово-выставочный центр Гостевой дом
Чайная

 

 

Приемная

Тел. 8(4912)55-03-06;
Факс 8(4912)55-03-07

Заказ экскурсий
8(49137) 33-2-57;
8-910-566-64-97

Электронная почта: info@museum-esenin.ru

Концепция национального характера в художественной прозе С.А. Есенина (Повесть «Яр»)

Бабицына Н.Н.

Проблема национального характера занимает особое место в творчестве С.А. Есенина. Давно подмечено, что творчество, сама жизнь поэта - произведение, раскрывающее стихии и глубины русской души. Одной из первых попыток осмыслить суть народного миропонимания и характера стала повесть «Яр».

Отметим, что, в отличие от лирических произведений, проза С. Есенина при жизни поэта была недооценена критиками и не получила широких откликов. Однако после публикации «Яра» в 1916 году в «Северных записках» немногочисленные критики обратили внимание на одну из самых важных сторон этого произведения: «Русский народ Есенин любит, в деревню верит, рисуя ее, не жалеет красок ни на бабьи сарафаны, ни на светлое деревенское солнце и кроткие зори. Но вдруг возьмет да напишет такой рассказ о том, как двое мужиков затевали убийство и грабеж, но сами попали в обделку» (V, 348). Действительно, Есенин «русский народ любит», но при этом его чувство зиждется на великом знании своего народа, именно поэтому на страницах есенинской повести предстает не лубочная деревня, а опоэтизированная крестьянская жизнь, где есть место светлым, жизнеутверждающим, лирическим и грубым, жестоким сторонам крестьянского быта. В соединении этих крайностей и раскрывается русский национальный характер.

Современные исследователи творчества С.А. Есенина отмечали, что в своей повести «писатель впервые обратился к объемному эпическому полотну, пытался изобразить народную жизнь в ее социальных, нравственных, эстетических гранях»1. Знание глубинных основ крестьянской народной жизни, чувствование тех живительных родников, которые питают душу русского мужика, позволяют Есенину создавать и воплощать народные характеры. Это этапное для творчества С. Есенина произведение позволяет в рассматриваемом нами контексте проследить эволюцию народного характера, показать многообразие составляющих его граней, выявить национальное мироощущение русского народа.

Повесть «Яр» включает в себя целую галерею народных типов, живых народных характеров. Каким же предстает русский народ на страницах эпического произведения С. Есенина?

В многочисленных трудах не только русских, но и зарубежных философов, писателей, размышляющих о своеобразии русского народа, значительное место уделяется поиску и определению тех основ, на которых строится русская ментальность. Широко известен взгляд А.С. Пушкина: по мнению классика, именно православие сообщило нам «особенный национальный характер». В своей фундаментальной работе«Характер русского народа» видный русский философ И.О. Лосский писал: «Основная, наиболее глубокая черта характера русского народа есть его религиозность и связанное с нею искание абсолютного добра, которое осуществимо лишь в Царствии Божием»2. В свою очередь И. Ильин отмечал: «...русский народ имел природный религиозный смысл... В течение веков Православие считалось отличительной чертой русскости... русский народ осмысливал свое бытие не хозяйством, не государством и не войнами, а верою и ее содержанием... Россия держалась и строилась памятью о Боге и пребыванием в Его живом и благодатном дуновении»3. С мнением И. Ильина и Н. Лосского сопряжена мысль другого философа «русского Ренессанса» Н. Бердяева: «Русский народ - религиозный по своему типу и по своей душевной структуре. Религиозное беспокойство свойственно и неверующим»4. Привлечение столь авторитетных мнений дает возможность обозначить то главное, что необходимо учитывать в рассмотрении проблемы национального характера, что является ключевым моментом в раскрытии художественных образов есенинской повести.

Крестьянский мир «Яра» строится на строгой, сложившейся веками системе духовных, нравственных ценностей. «Господь» у мужика, и на языке, и в мыслях, в поступках, жизнь пропитана и проникнута им на уровне бессознательного5.

С благословлением и наставлением провожают крестьяне в дорогу близких и оставляют родных:

«...Она оторвала от кудели ссученую нитку, сделала гайтан, надела крест и повесила Кузьке на шею.

- Мотри, Богу молись, - наказывала ему» (V, 34). «После чая он сел под иконы и позвал отца с матерью...

- Благословите меня, - сказал он, нагнувши голову, и подпер локтем бледное красивое лицо. Отец достал с божницы икону Миколы Чудотворца. Костя вылез и упал ему в ноги» (V, 23).

«Филипп запряг лошадь, перекрестил Лимпиаду и, тронув вожжи, помчал на дорогу» (V, 66). С поклоном входят в дом:

« - Здорово, дедунь, - крикнул он, входя за порог и крестясь на иконы» (V, 39). Уповают в болезни:

«... Посылаю тебе артус, девятичиновную просфору, положи их на божницу, пей каждое утро со святой водой, это тебе хорошо и от всякого недуга пользительно» (V, 66).

Просят совета и уповают на милость:

«Надоумь тебя царица небесна. Какое дело-то ты делаешь...» (V, 54). «- Мать скорбящая, - молился Анисим, - не отступись от меня» (V, 59).

Смиренно принимают события своей жизни:

«Стало быть, Богу так угодно, - грустно и тихо говорил Анисим, с покорностью принимая свое горе. - Видно на роду ему было написано. От судьбы, говорится, на коне не ускачешь» (V, 60).

С Господом мужик с самого рождения и до последней минуты своей жизни:

«Жена его Аксинья ходила за ней и учила, как нужно складывать пальцы, когда молишься Богу» (V, 26).

«Крест на меня надень...» - просит Аксютка перед смертью (V, 58).

Узнав о смерти Кости, Анна боится, что «он покончил с собою нарочно», ибо самоубийство тягчайшее из грехов и такой участи для своего мужа она не желала, понимая, что случись это, она первая из виновниц.

В праздничный день, отложив земные заботы, православные отдыхали: Богу - Богово, кесарю - кесарево: «Был праздник, мужики с покоса уехали домой, и на недометанные стога с криком садились галки» (V.81).

Мужики называют себя не иначе, как «православные», а значит, и осознают, и пытаются жить православно, пресуществляя своею земною жизнью дух и душу православия.

Русский мужик живет по церковному календарю, согласуя все шаги своей жизни с годовым православным календарем:

«- К Страстной вертайся, - сказал отец и, взяв клин, начал справлять топорище» (V, 23).

«На Преображение сосватали, а на Покров сыграли свадьбу» (V, 15)6.

Так, О.Е. Воронова отмечает: «Сама композиция произведения построена в соответствии с народным месяцесловом, годовым аграрным циклом и церковным календарем. Этот «календарный» принцип, положенный в основу хронологии сюжетных событий, служит не только чисто художественным целям, но и созданию эффекта правдоподобия, достоверности происходящего, лишний раз свидетельствует об исчерпывающем знании Есениным трудового и бытового уклада жизни крестьянина»7. Добавим, что это «переживание своих дней двояко, церковно и бытом» (VI, 125), является сутью «нашего Великоросса», выражением его понимания и чувствования, а значит, воплощением его характера. Этот внешний церковный уклад жизни русского народа является не просто формой земного устройства, но продолжением, следствием глубинного духовного содержания, которое дает православие.

Именно «православный тип духовности сформировал многие черты русского национального своеобразия»8, в том числе и русский национальный характер, совокупность его ментальных черт. «Душой православия» (С. Булгаков), главным и «особливым» своеобразием, «уловившем суть православной религиозности» (С. Хоружий), является соборность. Соборный дух чувствования и понимания жизни, более того, ее проживания, наложил не просто отпечаток, а стал плотью и кровью сознания русского крестьянина. Дух соборности, являющий собой «единство... органическое, живое начало которого есть божественная благодать взаимной любви» (А. Хомяков), реализуется в крестьянской жизни и создает «симфоническую личность» (Л. Карсавин) целого народа, наделенного добротой и гостеприимностью, человечностью и милосердием, всемирностью и чуткостью, жертвенностью и свободолюбием, отзывчивостью и открытостью. Проявление соборного сознания, объединяющего в себе трудносоединимые принципы свободы и единства, ощущается во всем жизненном строе сельской общины, в каждом движении души русского мужика.

Так, есенинские герои осознают свою жизнь как «руководимую совершенною любовью к Богу и ближнему», и воспринимается она «сама по себе, без всяких внешних наград как блаженство»9. Таков Афонюшка-мельник, чья жизнь внешне благопристойна: «Из веселого и беспечного он обернулся в задумчивого монаха». Он уважаем сельским обществом, слывет «по округе как честный помолотчик». Но внутреннее ощущение, что он должен кому-нибудь послужить, отдать себя, что чего-то не хватает в его жизни, непрестанно одолевает его: «И он ждал кого-то неизвестного, но к нему не шли». Осознав это, Афонюшка забирает к себе племянника Кузьку; озарившись лучами заботы, он, наконец-то, почувствовал свою необходимость, которая продлилась недолго. Казалось бы, трагическая гибель мальчика должна была заглушить в Афонюшке все чувства: «Он глубоко забрался в глушь, свил, как барсук, себе логово и полночью ходил туда, где лежали два смердящих трупа. Потом он очнулся. «Господи, не помешался ли я?.. Перекрестился и выполз наружу». По именно эта смерть, как бы больно это ни было осознавать, пробудила в мельнике лучшие свойства души: «В нем, ласковая до боли, проснулась любовь к людям, он уже не ждал, а тосковал по ком-то и часто, заслоняя от света глаза, выбегал на дорогу, падал наземь, припадал ухом, но слышал только, как вздрагивала на вздыхающем болоте чапыга. Как-то в бессонную ночь к нему пришла дума построить здесь, в яровой лощине, церковь». Это было уже не ожидающее кого-то одиночество, а, говоря словами И. Ильина, «духовно-творческое движение» навстречу людям. В стремлении Афонюшки и глухом яру «поставить церковь», раскрывается, на наш взгляд, то соборное начало, которое свойственно каждой личности и крестьянскому миру в целом. Понять это помогает мысль И. Ильина, который писал: «Любовь есть основная духовно-творческая сила русской души. Без любви русский человек есть неудавшееся существо. Без любви - он или лениво прозябает, или склоняется ко вседозволенности»10.

Каждый член соборного мира чувствует свою сопричастность всеобщему, ответственность всех перед всеми и за всех. Оттого, отправляясь на каторгу, другой герой повести, дед Иен, не беспокоится освоен жене.

«- Бабка-то теперича у кого твоя останется? - болезно гуторил сторож.

  • Э, родной, об этом тужить неча, общество знает свое дело. Не помрет с голоду.

- Так-то так, а как постареет, кто ходить за ней станет?

  • Найдутся добрые люди, касатик. Не все ведь такие хамлеты» (V, 123).

Мужики живут по принципу: добро, сделанное тебе, помни всегда, а про свою помощь, оказанную другому, забудь. «Прощай, дед. Спасибо тебе за все доброе, век не забуду, как ты выручил меня в Питере». -Помнишь? - Не забуду. - Жалко, - ворчал Петро, - таких и людей немного остается» (V, 122). Но зато обиду, боль, причиненную близкому, помнят и просят за нее прощение, принимая чужую заботу не как само собой разумеющееся, а как дар. «Голубчик, - кричал он, - за что ты меня любишь, ведь я тебя бил! Бил! - произнес он с всхлипыванием. - Из чужого добра бил... лесу жалко стало...

- Будя, будя, - ползал дед Иен. - Это дело прошлое, а разве не помнишь, как ты меня выручил, когда я девку замуж отдавал. Вся свадьба на твои деньги сыгралась» (V, 91-92). У мужика вечный конфликт между долгом и совестью, «законом» и «благодатью» всегда разрешается в пользу благодати, совести: помочь ближнему - превыше земных законов. Не помнит нанесенной, хоть и сгоряча, обиды, а платить за нее любовью и заботой - в характере русского мужика.

Соборное начало - не просто общинное, земное единение людей, соборность - единение под покровом благодати в свободе, где за упованием на милость Божью кроется глубинная духовная работа каждого члена общины, естественная тяга к помощи ближнему, к взаимовыручке.

Скосив сено, в едином порыве обращаются мужики к молитве. «Мужики стали в линию и, падая на колени, замолились на видневшуюся на горе чухлинскую церковь. Шабаш, - крякнули все в один раз, - теперь, как Бог приведет, до будущего года» (V, 97).

Поэтому в надежде на помощь всем миром идут мужики на поклон к попу, чтобы он отслужил молебен, и, получив отказ, сами пытаются дерзнуть совершить задуманное. «Шли с открытыми головами к церковному старосте и просили от церкви ключи. Сами порешили с пением и хоругвями обойти село... «Ладно, ребята, - с кроткой покорностью сказал дед Иен, мы и без них обойдемся» (V, 104-105).

Еще одним качеством, определяемым религиозностью русских, является гостеприимство, которым одаривают всякого, кто переступит порог дома. В каждом встречном открывается для мужика лик Христа: именно эта особенность, связанная, по мнению Ильина, «с ощущением собственного богатства... жизненной силы, силы душевной приспособленности... духовной одаренности», сформировала традицию странноприимства, которая нашла свое яркое воплощение в поэтическом наследии Есенина. При этом мы не увидим напускного лицемерия и заискивания, гостей и хозяев связывают простота и естественность отношений: «Не обессудь, ягодка, дала бы тебе драченку, да все вышли. Оладьями, хоть, угощу? Вынесла жарницу из загнетки и открыла сковороду. Аксютка выглядел какие порумянее и, сунув горсть в карман, выбег на улицу» (V, 56).

Не спрашивает Филипп при первой встрече с Каревым, кто он, откуда - накормил нечаянного гостя, напоил чаем, а потом уж принялся за расспросы. Простота, открытость, несуетливость, отсутствие ненужных церемоний свойствены крестьянским взаимоотношениям.

«Филипп поднял скочившую шапку и робко отодвинул кусты. Незнакомец удивленно окинул его глазами и застыл в ожидающем молчанье. Филипп откинул бараний ворот.

  • Откулева?

  • С Чухлинки.

  • Далеконько забрел. -Да.

Над носом медведя сверкнул нож. и Филипп, склонившись на ружье, с жалостью моргал суженными глазками.

  • Я ведь гнал-то. -Ты? -Я...

Тяжелый вздох сдул с ворота налет паутинок. Под затряслыми валенками зажевал снег.

  • Коли гнал, поделимся.

Филипп молчал и с грустной улыбкой нахлобучивал шапку» (V, 11).

Внимание к чужаку, приятие его, великодушие и справедливость крепко сплачивают общинный мир. И.О. Лосский, отмечая это качество русского характера, писал: «Жизнь по сердцу» создает открытость души русского человека и легкость общения с людьми, простоту общения, без условностей, без внешней привитой вежливости, но с теми достоинствами вежливости, которые вытекают из чуткой естественной деликатности»11.

При этом точно так же относится мужик и к иерархически высшему сословию: без заискивания, но с чувством достоинства и своей правоты.

« Карев увидел, как к мельнице подкатил тарантас и с сиденья грузно вывалился барин». Он, поздоровавшись, сел на лавку и заговорил о помоле. «Хитрит, - подумал Карев, - не знает с чего начать».

  • Трудно, трудно ужиться с мужиками, - говорил он, качая трость. -Я, собственно... - начал он, заикнувшись на этом слове, - приехал...

  • Я знаю, - перебил Карев.

  • А что?

  • Хотите сказать, чтобы я не совался не в своп сани, и пообещаете наградить.

  • Н-да, - протянул тот, шевеля усом, - но вы очень резко выражаетесь.

  • Я говорю напрямую, - сказал Карев, - и если б был помоложе, то обязательно дал бы вам взбучку» (V, 72).

Так и дед Иен признается в убийстве помещика:

«Из кучки вылез дед Иен и, вынув табакерку, сунул щепоть в ноздрю.

  • Понюхай, моя родная, - произнес он вслух. - Может, боле не придется.

  • Ты чего так шумишь, - подошел он, пристально глядя на пристава. - У тебя еще матерно молоко на губах не обсохло ругаться по матушке-то. Ты чередом говори с неповинными людьми, а не собачься. Ишь ты тоже, какой липоед!

  • Тебе чего надо? - гаркнул на него урядник.

  • Ничего мне не надо, - усмехнулся дед. - Я говорю, что я убил его. и никого со мной не было» (V, 111).

Следует отметить, что есенинское видение крестьянских характеров находит свое отражение и перекликается с пушкинскими «Мыслями на дороге», где он пишет: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского унижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна; проворство и ловкость удивительны»12.

Народная мудрость, крестьянская философия испокон пеку зиждутся на библейских заповедях. Н.О. Лосский, исследуя русский характер, опирался на опыт Бэринга, который в книге «Главные основы России» писал: «Русский крестьянин глубоко религиозен, видит Бога во всех вещах и считает ненормальным, неумным человека, не верующего в Бога»13. При этом, по мнению русского философа Н. Бердяева, «русскому народу свойственно философствовать. Русский безграмотный мужик любит ставить вопросы философского характера – о смысле жизни, о Боге, о вечной жизни, о зле и неправде..>14 и заключает: «В России нравственный элемент преобладает над интеллектуальным»15.

В есенинской повести мужик, покусившись на высшее, возгордившись, желая оспорить истинное, получит свое.

«- Эх, мужик-то какой был! - сказал, проезжая верхом, старик. -Рехнулся, сердечный, с думы, бают, запутался. Вот и орет про нонче. Дотошный был. Все пытал, как земля устроена... «Это, грил, враки, что Бог на небе живет». Попортился. А, може, и Бог отнял разум: не лезь, дескать, куды не годится тебе.

Озорной, кормилец, народ стал. Книжки стал читать, а уже эти книжки - сохе пожар. Мы, бывалоча, за меру картошки к дьячку ходили аз-буки узнавать, а болей не моги. Ин, можа, и к лучшему, только про бога и шамкать не надо» (V, 82).

Православный дух русского характера развил в нем жалость и доброту, а главное - понимание и оправдание преступника перед законом и миром. В соборном мире нет учителей и учеников, правых и виноватых, все едины перед Богом, и, может быть, самый грешный среди людей окажется первым в Царствии Божием. Отсюда и так удивляющая весь мир черта русского характера, как жалость к преступникам. Н. Бердяев отмечает: «Русский человек всегда нуждается в пощаде и сам щадит... Даже преступление не уничтожает у него человека»16. Как постулат лежит эта идея в основе ежедневного течения жизни крестьян в есенинской повести.

Добросердечно встречает Карев Аксютку, хотя и знает о цели его прихода. «Что ж ты здесь делаешь? - обернулся он, доставая кочатыг и опять протыкая петлю в лыко.

- Дорогу караулю...

Карев грустно посмотрел на его бегающие глазки и покачал головою.

  • Зря все это....

-Чай хочешь пить? - поднялся Карев.

  • Не отказываюсь... я так и норовил к тебе ночевать.

  • Что ж, у меня места хватит... Уснем на сеновале, так завтра тебя до вечера не разбудишь» (V, 45-46).

Несмотря на признание Аксютки в смертных грехах, хотя и придуманных им ради красного словца, Карев не прогоняет его, потому что не смеет мужик осудить страшный поступок: сам грешит, и не ему судить, а вот пожалеть, проявить милость и простить - должен.

«Ведь он ворища, - указал пальцем на него. - Ты небось, думаешь, какой прохожий?..

  • Нет, - улыбнулся Карев, - я знаю».

«Лимпиада весело хохотала, указывая на Аксютку. Он, то приседая, то вытягиваясь, ловил картузом бабочку.

  • Аксютка, - крикнула, встряхивая раскосмаченную косу, - иди поищу.

Аксютка, запыхавшись, положил ей на колени голову и зажмурил глаза» (V, 52).

В своей работе «Характер русского народа» Н.О. Лосский, ссылаясь на мнение Н.Н. Златовратского, писал: «Без всяких философских теорий, народ сердцем чует, что преступление есть следствие существовавшей уже раньше порчи в душе человека, и преступный акт есть яркое обнаружение вовне этой порчи, само по себе уже представляющее «кару» за внутреннее отступление от добра»17. Понимая это, мужики жалеют так нечаянно погибшего вора, которым они пугали своих детей.

«Эх, Аксютка, Аксютка, - стирал кулаком слезу старый пономарь, -подломили твою бедную головушку!..

  • Что ж ты стоишь, чертовка! - ругнул он глазеющую бабу. - Принесла бы воды-то... живой, чай, человек валяется» (V, 57).

И в этом тоже, раз и навсегда, определен для народа приоритет благодати над законом. Это есенинское понимание мироустройства как единства - «все люди одна душа» - дает ключ к пониманию авторского взгляда на проблему народного характера, в орбиту которого включена идея соборности, любви, объединения множества в одно целое, где каждая составляющая, даже если она и поражена чернотой, ценна, и потеря ее отзывается в каждом. Эта мысль бесконечно дорога Есенину и проходит через все его творчество: становится предметом осмысления в начале творческого пути поэта. В его переписке с Г. Панфиловым она занимает значительное место. Есенин пишет другу: «Да, Гриша, люби и жалей людей - и преступников, и подлецов, и лжецов, и страдальцев, и праведников: ты мог и можешь быть любым из них. Люби и угнетателей и не клейми позором, а обнаруживай ласкою жизненные болезни людей. Не избегай сойти с высоты, ибо не почувствуешь низа и не будешь о нем иметь представления. Только можно понимать человека, разбирая его жизнь и входя в его положение» (VI, 32). И если высказанная в 1913 году эта мысль может восприниматься как юношеский максимализм, декларация своих взглядов, то последующее творчество поэта, факты его биографии убеждает нас в обратном: облекшая словесную форму идея является сутью мировоззрения Есенина.

Шум и гам в этом логове жутком, Но всю ночь, напролет, до зари, Я читаю стихи проституткам И с бандитами жарю спирт. Сердце бьется все чаще и чаще, И уж я говорю невпопад: - Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад (I, 168).

Замечательным даром русского народа, по мнению И. Ильина, является дар созерцания, «отсюда наше неутолимое взирание, наша мечтательность, за которою скрывается сила творческого воображения»18. Таковы Афонюшка, Лимпиада, Наталья Карева. «Русское созерцающее сердце не довольствуется небожественным, только природным, только светски-эмпирическим образом мира. Оно предрасположено к символической трактовке вещей, скрытой многозначимости фактов, к выявлению того таинственного измерения, за которым скрываются божественная сила и доброта... Для простой русской крестьянки нет ничего простого - для нее все значимо, во всем подтекст. Открыто благочестивое сердце, легко доступное божественному, всегда и во всем -в непогодь и в ведро, в цветке и иконе, в церковной молитве и внецер-ковной свободной сверхчеловеческой одаренности людской. Русское сердце стремится к божественному миропорядку»19.

Как бы ни жил русский человек, но стыд перед людьми никогда не оставлял его, и всегда личные поступки соотносились с мнением общины как носительницы и охранительницы традиций, нравственных устоев: «Побоялся Степан остаться с Анной, а жениться на ней, - гадал, - будут люди пенять» (V, 116). Патриархальный мир семьи также устойчив и в основах своих сохраняет сложившиеся веками ценности уважения к старшему в семье и к принятому им решению: «Не в охоту Косте было жениться, да не захотелось огорчать отца» (V, 18).

Национальное своеобразие народа определяется, по мнению Н. Лосского, и всем строем русской речи - талантом народа-словотворца, который, обладая даром чувствования слова, всего многообразия его оттенков, выражает его и в разговоре, и в фольклоре. Здесь и уничижительно-шутливые имена с оттенком иронии, раскрывающие суть и отношение общины к носителям этих имен: Епишка, Ваньчок, Аксютка («Когда крестили, назвали Аксеном, а потом почему-то по-бабьему прозвище дали» - V, 46), но в то же время - ласковое «Афонюшка», уважительное «Анисим», «Филипп», «дед Иен», отстраненно-почтительное «Карев». Речь героев повести (Епишка, Карев, Лимпиада и др.) наполнена сказочными, поэтическими образами, раскрывающими восприимчивую, чуткую к красоте душу крестьянина. («Любая моя белочка, - говорил, лаская ее, Карев. - Ты словно плотвичка из тесного озера синего, которая видит с мелью ручей на истоке и, боясь погибели, из того не хочет через него выплеснуться в многоводную речку» - V, 126).

Поистине неисчерпаемой является кладовая русского фольклора, открывающая талантливую русскую душу. Искусство, воплощенное в слове, музыке, танце, промысле, выражает поэтический, глубокий, многогранный ее строй. Сказка, песня, пляска - неотъемлемые составляющие крестьянского быта, они звучат в любой ситуации: и перед работой («На рассвете ярко, цветным гужом, по лугу с кузовами и ведрами потянулись бабы и девки и весело пели песни» - V, 76), и в праздник («Карев сидел в углу и смотрел, как девки, звякая бусами, хватались за руки и пели про царевну», «Царек вытер рукавом губы и засвистал плясовую. Девки с серебряным смехом расступились и пошли в пляс» - V, 53), и в минуту отдыха после жаркого летнего трудового дня («Где-то музыкала ливенка, и ухабистые кана-вушки поползли по росному лугу»). Песня сопровождает крестьян и в минуту тяжелых раздумий, и в состоянии веселости («С пьяной песней в избу взошел Епишка. «Я умру на тюремной постели, похоронят меня кое-как...» - V, 133). От мала до велика тянутся крестьянек родному слову, ждут и внимают ему: «Ты знаешь про Аленушку и про братца-козленочка Иванушку? - пришлепывая губами, выговаривал Юшка. - Расскажи мне ее... мне ее, бывалоча, мамка рассказывала». «Мужики, махая кисетами, расселись кругом и стали уговаривать деда рассказывать сказку» (V, 27).

Русский мужик, живущий «сердцем и воображением» (И. Ильин), благодаря природной созерцательности, дару вчувствования, на которых основывается «сила его творческого воображения», способен увидеть, ощутить, раскрыть и воплотить увиденное вживе - в песне, танце, слове, рисунке. Свобода, прямодушие, открытость делают искусство, творимое народом, органичной составляющей и продолжением того мира, в котором они живут.

Однако своеобразие русского народа заключено не только в определенном наборе и сочетании характерных черт. Выработанный русской философией взгляд, рассматривающий народ как «в высшей степени поляризованный» (Н. Бердяев), совмещающий в себе противоположности, нашел свое отражение и в понимании Есениным своих героев. Так, герои есенинской повести проявляют то внезапную гневливость, то добродушную отходчивость (Лимпиада), мужественность и слабость (Филипп), бунт и смирение (Иен), целомудрие и раскованность, деликатность и грубость в личных отношениях (Лимпиада и Карев, Степан и дочь писаря). Именно этой особенностью соединять в себе разные проявления характера и темперамента русский народ и стяжал себе славу нации с «загадочной душой».

Повесть «Яр» представляет собой галерею народных характеров, широко известных и воплощенных в русской классической литературе. Типы «инока», «безобразника», «странника»20 вошли в плоть художественного мира Есенина, определили суть есенинского мироощущения. В эпическом произведении они воплотились в образах Анисима и Константина Каревых, Аксютки и Епишки.

Раскрытый еще Достоевским тип «инока», «праведника» явлен в образе Анисима Карева. Оставшись без сына и жены промыслом Божьим, покинув дом, он «на старости спасаться пришел» в монастырь. Считая покаяние смыслом своей жизни, он покинул родной кров: заботился всю жизнь о близких, пришло время и о своей душе позаботиться - «Остался один, что ж, думаю, зря лежать на печи, лучше грехи замаливать» (V, 115). Всепрощением, неосуждением благословляет он мир: «Дома молодайка есть, пусть, как хочет, живет. Сказывают, будто она несчастная была, и сын-то, может погинул с неудачи... А мне дела до этого нет, какая она все-таки добрая, слова грубого не сказала, не обидчица была» (V, 116). Николай Бердяев писал о таких: «Природа русского народа сознается как аскетическая, отрекающаяся от земных дел и земных благ»21. Христианская любовь осветляет душу Анисима - даже в осеннюю «непуть» и холод на сердце у Анисима весна: «Не весна, а весной пахнет» (V, 132). Согревая души встречных «светом Христовой любви», он дарит людям любовь: «Проезжие смотрят - всем кланяется и вслед глядит ласково-ласково. На тройке барин какой-то едет, поравнялся, спрашивать стал:

- Разве ты меня знаешь - кланяешься-то?

- Нет, не знаю, и не тебе кланяюсь - лику твоему ангельскому поклон отдаю. Улыбнулся барин, теплая улыбка сердце согрела. Может быть, черствое оно было, сердце, а тут растопилось от солнца, запахло добром, как цветами» (V, 132). Русский праведник сердцем чувствует Бога, наполняя себя любовью, милосердием, смирением, высшим смыслом. Именно «сердечное знание Христа» (Достоевский), так присущее русским, придает жизни смысл и значение - не книжное, рассудочное понимание, а чувствование и созерцание мира во всей полноте. К типу «инока» очень близок, а порой и соединяется с ним тип «странника», о котором в книге «Душа России» Н. Бердяев писал, что он «так же характерен для России и так прекрасен...»22. Именно он проходит через все творчество С.А. Есенина. Воплощая собой этот тип, поэт в каждом своем произведении, начиная от ранних лирических, а позже в произведениях крупных форм - поэмах «Пугачев», «Анна Онегина» «Страна Негодяев», «Песнь о великом походе» - так или иначе обращается к нему. Но каждый его странник несет свои индивидуальные черты, ведь неслучайно И.А. Ильин писал: «Что касается простого народа России, то никакими именами и типами не исчерпать человеческого богатства индивидуальной религиозности. Русский человек только в массе своей внешне выглядит«человеком массы»; в действительности же эта масса дифференциальна и индивидуальна: ни один не походит на другого; в самом обыкновенном человеке часто дремлет какая-нибудь неожиданная особенность; неповторимы способности и подчас фантастичны повороты отдельных судеб»23. Поэтому, рассматривая эти индивидуальные проявления укоренного в народе типа странника, попытаемся выявить широту есенинского видения этого образа.

В первую очередь в русской философии и в русской литературе сложилась традиция понимания странничества как духовного подвига, как выражение и продолжение русской религиозности. Духовное странничество - это проявление религиозности русского человека, его духовной жажды, извечного стремления к Царствию Божию, а соответственно, к абсолютному добру, совершенству, христианской любви. Голос совести, чувство Бога дает возможность различать добро и зло, видеть несовершенство своих поступков, не довольствоваться ими, а непрестанно раскаиваться в содеянном. «Вспомним русских странников, паломников ко святым местам, особенно к таким прославленным монастырям, как Троице-Сергиевская лавра и Киево-Печерская лавра, Соловки, Почаевский монастырь...»24. И. Ильин, выделяя тип пилигрима, соединяет его с праведничеством: «В России есть много праведников. Которые раз в году или хотя бы раз в жизни совершают паломничество... Такое паломничество помогает человеку создать В своей жизни душеспасительный «остров» на отрезке земного существования соприкоснуться с божественным. Человек исключает себя из греховной повседневности со всеми ее заботами, огорчениями, стра-даниями и осуществляет в пространстве, пешком ли, в трудных ли поездках этот столь важный для всех нас переход в «другое, лучшее бытие»... И, наконец, в России есть такие люди, которые становятся вечными странниками и проводят жизнь в бедности, скитаниях, труде и молитве. Для этих людей вся их жизнь становится паломничеством, посещением святынь, поисками в пространстве Бога, всегда столь характерными для русского благочестия»25.

Как характерное явление дореволюционной России, странничество нашло свое воплощение на страницах есенинской повести в серии образов странников во имя Бога. И хотя эти образы не отличаются многогранностью и глубиной обрисовки, Есенину удалось выразить их нравственную сущность. В образе Натальи Каревой раскрывается историческая черта русского народа, заключающаяся в том, «что покаянные подвиги хождения ко святым местам он издревле высоко ценил»26. Оттого и на страницах есенинской повести, как реальный факт крестьянского бытия, предстают перед нами образы богомольцев, направляющихся в Печерскую лавру. Смиренная и кроткая Наталья, которая «никого не обижала», печется о достойном упокоении сына, считая это единственным смыслом своей ускользающей жизни. Оттого и легко ей это странствие: «От сердца как будто камень свалился. С спокойной радостью взглянула в небо и, шамкая, прошептала: «Мати Дево, все принимаю на стези моей, пошли мне с благодатной верой покров твой» (V, 61).

Осмысление Есениным духовного странничества осуществляется именно в русле народного религиозного понимания паломничества как покаяния, очищения своей души, духовного поиска, пути стяжания Духа Святого. Есенин показывает, как оно освещает и освящает душу, наполняя ее радостью, теплом, которое ниспосылается благодатью и передается ближнему. В этом контексте понимания Есенин близок взглядам на национальный характер И.Ильина, Н. Лосского, Ф. Достоевского.

Константин Карев - тоже странник, но иного духа, иного склада, нежели его мать. Это странник, которого толкает в путь не искание Бога, не духовная жажда, а что-то неуловимое, необъяснимое, смутное для самого героя. («Карев решил уйти. Загадал выплеснуть всосавшийся в его жилы яровой дурман. В душе его подымался ветер и кружил, взбудораживая думы. Жаль ему было мельницы старой. Но какая-то грусть тянула его хоть поискать, не оставил ли он чего нужного, что могло пригодиться ему в дороге» - V, 125-126). Наверное, о таких как Карев Н. Бердяев писал: «Странник - самый свободный человек на земле. Он ходит по земле, но стихия его воздушная, он не врос в землю, в нем нет приземистости. Странник - свободен от «мира», и вся тяжесть земли и земной жизни свелась для него к небольшой котомке на плечах»27. Но тот ли это странник, что взыскует «града Божьего»? Внутреннее беспокойство, «грусть», стремление «делать жисть» влекут его дальше от родного дома, а впоследствии уводят героя с яра. Напрасно голос совести нашептывал: «Вернись, там ждут, а ты обманываешь их» (V, 83). Потому и тянет его к родительскому дому, что сердце свое он оставил там, забыл испоконный закон бытия, преступив который, он потерял себя. Собственный разум твердит: «Не надо подчиняться чужой воле и ради других калечить себя». Если родители Константина, Анисим и Наталья Каревы, покидают распавшийся мир крестьянской семьи, влекомые духовным покаянием и поиском, то Константин оставляет и родительский дом, и Яр, движимый своеволием, из-за которого рвется семейная жизнь Каревых, рвется устойчивый мир Филиппа и Лимпиады. И как кричит в порыве охватившего его горя Ваньчок: «Это он, он весь яр поджег, дымом задвашил!» (V, 144). Своеволие, неподчинениетрадиционным нормам общинного жизнеустройства, приводят к разрушению этого мира. Несмотря на то, что «всосавшийся в его жилы яровой дурман», любовь Л импиады, казалось бы, должны были удержать от очередного бегства, но, раз поддавшись своей воле, он не может остановить запущенный механизм отрицания. Одно влечет за собой другое. Если Афонюшка и Лимпиада живут во «власти земли», чувствуя свою неразрывную связь с миром природы28, то Карев, отвергая ее, попадает во власть «неведомой пустой дали, безграничной пустой шири» (Г. Успенский).

Не имея глубоко религиозного чувства, но, сохраняя и почитая нравственные законы предков («Не в охоту Косте было жениться, да не захотелось огорчать отца»), и Карев оказывается перед жизненным выбором. 11одчинившись собственной воле, он ощущает свою неустойчивость, потерянность. Утратив религиозное ощущение мира, он начинает искать смысл жизни и находит его: «Делать жисть надо, так делать, как делаешь слеги к колымаге». А в результате, не желая сам того, влекомый стихией движения, скитания, он обрекает на гибель Анну и Лимпиаду, а впоследствии и самого себя. Бердяев пишет о таком странничестве: «Россия - страна бесконечной свободы и духовных далей, страна странников, скитальцев и искателей. Страна мятежная и жуткая в своей стихийности, в своем народном дионисизме, не желающем знать формы»29.

Своеобразным вариантом архетипа странника, является, на наш взгляд, образ Епишки - «мыкакец», как называет его Анисим Карев, он погружается в страшное «иди, куда хочешь». «Епишка был пришляк на село, он пришел как-то сюда вставлять рамы и застрял здесь. Десять лет уж минуло... Каждый год Епишка собирался набрать деньги и отослать жене на перестройку хаты, но деньги незаметно переходили к шинкарке Лексашке, а хата все откладывалась. Каждое Рождество он писал домой, что живет слава Богу, что скоро пришлет денег и заживет, как пан. Но опять выпадал какой-нибудь невеселый для него день, и опять домой писалось коротенькое письмо с одним и тем же содержанием» (V, 134). И вот, обретя неожиданно для самого себя дом, он опять не может успокоиться: «...Горько было на чужое добро смотреть. Чужое несчастье на счастье пошло». Возвращение к крестьянской жизни, к ее быту, духовным истокам, не стали той зацепкой, которая могла бы удержать, остановить и прервать его скитальчество. Безволие, бесхарактерность, замешанные на чувстве стыдливости, приводят к тому, что Епишка вновь становится «мыканцем» из-за одолевающей его тоски. Следует отметить, что русский крестьянин, опускаясь на дно жизни, не теряет живую душу: он милосерден и жалостлив к еще более несчастному, чем он. Таков и Епишка: жалея в трактире подсевшую к нему девку, он жалеет и самого себя: «Жисть свою пропиваю, - кричит Епишка. - Хорошая ты моя, жалко мне тебя, пей больше, заливай свою тоску, не с добра, чай, гулять пошла». В этих словах ключ к разгадке героя, а значит, и тех, кто, так же, как он по причине собственного безволия, бесхарактерности, стихийности и рефлексии не может найти успокоения и приюта. Размышляя о русском народе, зная, как много на Руси таких епишек, И. Ильин видел выход в необходимости «...русскому народу дисциплинировать волю и мышление; без этой дисциплины русский человек легко становится беспомощным мечтателем, анархистом, авантюристом, прожигателем жизни, хотя и сохраняет при этом свое добродушие»30.

Обратной стороной смиренного и благочестивого характера русского мужика стала, по словам Достоевского, способность «как-то вдруг» пасть в «роковой для нас круговорот судорожного и моментального самоотрицания и саморазрушения... Иной добрейший человек как-то вдруг может сделаться омерзительным безобразником»31. Этот национальный тип, которому свойственно «забвение всякой мерки во всем», «потребность хватить через край», нашла свое воплощение в повести в образе Аксютки. Вызывая у односельчан одновременно страх (им пугают детей) и жалость, он являет собой живое воплощение антиномий русского характера.

Усталость от серых будней жизни, «отсутствие духовного хребта» (И. Ильин) влекут Аксютку на разного рода «подвиги». Потому, присоединяясь к богомольцам, совершающим продолжительное странствие во имя Божие в Киево-Печерскую лавру, он идет промышлять, ничуть не смущаясь, что, принимая лик богомольца, он прячет личину вора. При этом, отправляясь в путь, «Аксютка помолился на свою церковь и поплелся». Так уживаются в русском мужике и богохульство, и надежда на Бога, на его милость, упование на него даже в делах, противных Богу. Аксюткой руководит тяга к непристойностям, к буйству: «Ему хотелось напиться пьяным и побуянить. Он любил, когда на него смотрели как на страшного человека». Отсюда и выдуманные героем истории об убийстве старухи-богомолки и мужика. Выделяя эту особенность русского характера, И. Ильин писал, что русский народ «тянет к мнительно-покаянному преувеличению своих грехов»32. Освобождаясь от голоса совести традиционным русским способом, он оказывается во власти страстей, но, несмотря на это, в самый последний час живительные силы души его не оставляют. Умирая, он хочет остаться среди людей, которые были внимательны к нему, жалели и видели за всем непотребным в нем - человека. И если в жизни ему нравилось, чтобы его боялись, то перед смертью для Аксютки важно предстать перед Богом и людьми раскаявшимся, поэтому и очищает свою душу покаянием: ради похвальбы оговорил себя придуманным убийством. При этом автор закладывает очень простое, но важное для понимания народного характера объяснение безобразной жизни героя: потому и грешил он, что без креста ходил, но материнское благословение сильнее - пронести себя через жизнь без креста можно, а вот умереть - нет. Сильно у русского человека чувство Бога: даже самые пропащие, не стыдящиеся людского суда, перед ликом Госиода, находясь на пороге смерти, может быть, сильнее, чем кто-либо другой, ощущают свою греховность. Зная о сих свойствах русской души, опираясь на героев Пушкина, Достоевского, И. Ильин писал: «Русский человек, вследствие некоторых свойств своего характера, часто грешит, но обык-новенно рано или поздно отдает себе отчет в том, что совершил дурной поступок и раскаивается в нем»33.

Таким образом, художественная проза С.А. Есенина стала значительным этапом в формировании есенинской концепции русского национального характера, в исследовании его взаимосвязей с социальным и природным миром, раскрыла в даровании молодого автора значительный эпический потенциал.

 

Примечания

1 Воронова О.Е. Духовный путь Есенина. Рязань, 1997. С. 147.

2Лосский Н.О. Характер русского народа. «Посев». 1957. Т. 1. С. 5-6.

3 Ильин И. А. О грядущей России. Избранные статьи /Под ред. Н.П. Полторацкого. М., 1993. С. 269.

4 Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. М.. 1997. С. 262.

5 Впервые это было отмечено в работе Вороновой О.Е. «Сергей Есенин и русская духовная культура». Рязань, 2002. С. 21.

6Воронова О.Е. Духовный путь Есенина Рязань. 1997. С. 148

7Там же. С. 147.

8Есаулов И А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск. 1995. С. 268.

9Лосский Н.О. Характер русского народа. «Посев». 1957. Т. 1.С. 12.

10Ильин И. А. О грядущей России. Избранные статьи /Под ред. Н.П. Полторацкого. М.. 1993. С. 320.

11Там же. Т. 2. С. 7.

12Собрание сочинений АС. Пушкина / Под ред. Морозова М , 1903 Т. 6 С. 366.

13Лосский И.О. Характер русского народа. «Посев». 1957. Т. 1. С. 46.

14Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. М.. 1997. С. 27.

15 Там же. С. 17.

16Бердяев Н.А. О русских классиках. М., 1993. С. 74.

17Лосский И.О. Характер русского народа. «Посев». 1957. Т. 2. С. 5 Мотив жалости к преступникам нашел яркое воплощение в поэзии С.Есенина.

18Ильин И. А. О грядущей России. Избранные статьи /Под ред. Н.П Полторацкого. М., 1993. С. 320.

19Ильин И. А. Сущность и своеобразие русской культуры // «Москва». 1996. №3, С. 158.

20Воронова О.Е. С. Есенин и русская духовная культура. Рязань, 2002. С. 468.

21 Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века I начала XX века. М.. 1997. С. 229.

22 Там же. С. 236.

23Ильин И. А. Сущность и своеобразие русской культуры // «Москва». 1996. №2, С. 172.

24Лосский Н.О. Характер русского народа. «Посев». 1957. Т. 1. С. 7.

25Ильин И А. Сущность и своеобразие русской культуры // «Москва», 1996, №2. С. 174.

26Достоевский Ф.М. Дневник писателя. С.-П.. 1999. С. 554.

27БердяевНА. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. М„ 1997. С. 236

28«Крепко задумался он (Афонюшка - Н.Б.) - не покинуть ли ему яр, нов крови его светилась, с зеленоватым блеском, через черные, как омут, глаза, лесная глушь и дремь. Он еще крепче связался с Кузькиной смертью с лесом и боялся, что лес изменит ему, прогонит его» (Т. 5 С. 38). «Не могла она идти с ним потому, что сердце ее запуталось в кустах дремных черемух. Она могла всю жизнь, как ей казалось, лежать в траве, смотреть и небо и слушать обжигающие любовные слова Карева; идти с ним, она думала, это значит растереть все и расплескать, что она затаила в себе с колыбели» Т. 5 С. 100).

29Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. М., 1997. С. 237

30Ильин И. А. О грядущей России. Избранные статьи /Под ред. Н.П. Полторацкого. М., 1993. С. 251.

31Достоевский Ф.М. Дневник писателя. СПб., 1999, С. 53.

32Ильин И. А. О грядущей России. Избранные статьи /Под ред. Н.П. Полторацкого. М., 1993. С. 269.

33Там же. С. 25.

 
© Государственный музей-заповедник С.А. Есенина, 2005-2017.
Все права защищены.
При использовании материалов сайта ссылка на сайт обязательна.
Музеи России